Террор в СССР. Рецепт выживания в «особом лагере». «Превращение заключенного в бессловное животное»

Террор в СССР. Рецепт выживания в «особом лагере». «Превращение заключенного в бессловное животное»


Террор в СССР. Рецепт выживания в «особом лагере». «Превращение заключённого в бессловное животное»

70 лет назад, в конце апреля 1951 года, министр внутренних дел СССР Сергей Круглов подписал приказ о создании в Кемеровской области на территории нынешнего города Междуреченска (тогда там была тайга) особого лагеря МВД №10 под кодовым наименованием «Камышовый».

Об этом сообщает Стрелочник

Это был десятый специальный лагерь в СССР, пишет Сибирь.Реалии. Отбывали наказание в особлагах заключённые, осуждённые по 58-й статье за измену родине, шпионаж, террор, а также троцкисты, правые, меньшевики и эсеры – в основном, ответственные работники, генералы, профессора, деятели культуры. Те, о чьих подвигах и достижениях ещё накануне писали советские газеты.

Специальные, или, как их ещё называли, каторжные лагеря были разбросаны по всей стране, в её самых отдаленных уголках.

– Контингенты особлагов предписывалось полностью изолировать (в том числе и в рабочих зонах) от заключённых, отбывавших наказание не по «политическим» статьям. Жилье и рабочие зоны надлежало специально оборудовать, чтобы исключить возможность побега, ввести режим, близкий к тюремному (решетки на окнах, запирающиеся на ночь бараки, запрет покидать барак в нерабочее время). Вводилась норма жилой площади вдвое меньше, чем в исправительно-трудовом лагере, – один квадратный метр на человека. Заключённых особлагов следовало использовать на особо тяжелых работах. Охрана возлагалась на конвойные войска, а не на военизированную охрану, как в ИТЛ, – рассказывает Владимир Келлер, краевед, автор книги «Перекрестки репрессий Томусы».

У тех, кто работал в особлагах, брали расписки о неразглашении. Им запрещалось общаться с заключёнными и выяснять их имена. К спецлагерям приставлялись и спецчасти МВД с открытыми полномочиями на расстрелы, убийства, «особые меры» взысканий и т.п.

«Превращение заключённого в бессловное животное»

Всего известно о 14 таких лагерях в СССР, одновременно функционировало не более 10. Большинство заключённых в Камышлаг приехали из особых лагерей Казахстана (Степного и Песчаного), где строили шахты. В Кузбассе они также должны были с нуля возвести шахту «Томусинская 1-2» (нынче шахта им. В.И. Ленина). Среди этапированных в Сибирь был и Лев Вознесенский, учёный-экономист, политический обозреватель, сын ректора ЛГУ. Он был арестован сразу после того, как по Ленинградскому делу казнили его родного дядю, главу Госплана СССР Николая Вознесенского, а также его брата и сестру – отца и тетку Льва Александровича.

В 1950 году постановлением особого совещания при МГБ СССР (то есть фактически без суда) его приговорили к 10 годам в ИТЛ по ст. 58-1В УК РСФСР.

Террор в СССР. Рецепт выживания в «особом лагере». «Превращение заключённого в бессловное животное»

Шахта Томусинская 1-2

«Четыре семьи от стара до мала. Отец, Николай Алексеевич и их сестра были расстреляны, остальные посажены и сосланы, даже бабушку 84 лет отправили в Туруханский край… Меня отправили на самые тяжелые работы. Мы укладывали железнодорожные пути, тягая вверх по насыпи по колено в снегу тяжеленные рельсы и шпалы, долбили ломами глину в 50-градусный мороз, ночи напролет грузили цемент», – позднее рассказывал Лев Вознесенский..

Из воспоминаний Льва Вознесенского «Истины ради»:

«К середине 1951 г местное население вполне убедилось в том, что большинство из тех, кто был представлен ему в качестве «фашистов с руками по локоть в крови», являются такими же советскими людьми, как и они сами (и может быть, газеты и не были уж так не правы, когда с восторгом писали о том, что наши объекты возводят… комсомольцы). Соответственно возникли прямые и косвенные связи, неформальные отношения между заклейменными номерами заключёнными, с одной стороны, и прорабами, десятниками и прочими вольнонаемными работниками, а через них и с более широкими кругами местного населения – с другой. Такое вопиющие нарушение спецрежима требовало вырвать нас из этой обстановки и переместить туда, где свободные граждане ещё не были испорчены тлетворными контактами с матерыми «врагами народа», которые, например, с высоких марксистских позиций объясняли молоденьким солдатам по их просьбе, что такое коммунизм. К тому же немало других глухих районов и запланированных крупных новостроек ожидали тех, кого уже давно приучили начинать с нуля и на голом месте создавать то, чем потом гордилась страна».

Как вспоминал потом Лев Вознесенский, в особлагах все было направлено на унижение политзаключенного, «на постепенное превращение его в бессловное животное, занятого только проблемой физического выживания любой ценой». Здесь у людей не было имен, прошлого, званий – лишь номера. Даже сами надзиратели не всегда знали, кто скрывается под теми или иными цифрами. Ни для кого здесь не делали исключений: вне зависимости от заслуг, возраста и статуса, к зэку можно было обращаться лишь по номеру.

Террор в СССР. Рецепт выживания в «особом лагере». «Превращение заключённого в бессловное животное»

Лев Вознесенский

Лев Вознесенский, «Истины ради»:

«Номера в особлагах представляли собой довольно большие белые лоскуты, на которых наносились чёрной краской крупные буквы и цифры. Во всех видах верхней одежды вырезали по четыре окна, в которые и вшивали эти тряпки с номерами. Один красовался на чем-то вроде фуражки, другой – на спине лагерной робы (назвать её формой язык не поворачивается), третий – у сердца, четвертый – на брюках в районе левого колена. То же самое повторялось и на зимнем «обмундировании» – ватных брюках, ватнике, бушлате и шапке ем самым точки прицела на случай побега или неподчинения обозначались ясно и были хорошо видны даже в сумерках. Бесполезно было бы и сдирать номера, ведь под ними остались прямоугольные дыры. Впрочем, это лишь микроэлементы той системы уничтожения человека в человеке, которая сознательно насаждалась и культивировалась в сталинско-бериевском ГУЛАГе».

Наказание – будь то лишение похлебки или водворение в карцер – можно было получить за что угодно: плохую работу, недостаточно громкий ответ на перекличке, ночные разговоры в бараке. Особо строгие наказания следовали, если заключённые умудрялись отправить письмо на волю. В таком случае в барак даже посреди ночи мог ворваться надзиратель с парой солдат-конвоиров и отвести проштрафившегося к оперуполномоченному «на разговор».

Лев Вознесенский, «Истины ради»:

«Царь и бог местного масштаба (майор Громов, начальник лагеря. – Прим. С.Р.) вошел в кабинет своего подчинённого – начальника лагпункта, а так как я стоял в стороне, его взгляд сразу уперся в меня. О, каким «художественным», наигранно выразительным, как в плохом провинциальном театре, был этот взгляд. Он просто источал глубочайшее презрение небожителя к червю земному. Я не успел сообразить, что делаю, как в доли секунды, вскинул голову и ответил таким взглядом, что его рука с вытянутым указательным пальцем поднялась в моем направлении, а сквозь почему-то вытянутые трубочкой губы прозвучало: «А у-э-этого – НЕМЕ-Е-ДЛЕННО в карцер!»

Работать приходилось по 10, иногда по 20 часов в сутки: надзиратель мог объявить работу срочной, и тогда заключённые трудились в темноте, при свете фонарей. Все это сопровождалось постоянными пересчетами количества узников: перед тем как отправиться на объект, во время работы минимум четыре раза, перед тем как вернуться в лагерь, в самом лагере, перед бараком, в бараке.

«Здесь не санаторий, профессор!»

Одновременно с Львом Вознесенским в Камышлаге, под номером Б-739, свой второй срок отбывал его тезка Лев Гумилев – востоковед, историк, сын поэтов Анны Ахматовой и Николая Гумилева. Здесь он оказался осенью 1951 года, после вынесенного годом ранее приговора за антисоветчину и после череды лагерных пересылок. Незадолго до своей смерти Лев Гумилев дал интервью кузбасскому журналисту Юрию Панову, который позднее опубликовал написанную на основе этих воспоминаний книгу «Сиблаг ГУЛАГа».

Есть в ней, к примеру, такой эпизод. Как-то в лагере Гумилев стал свидетелем диалога между начальником лагеря и врачом.

«– Я вам сказал: не могу я согласиться с вами!

– Мы погубим народ. Нельзя работать в мороз под сорок градусов на улице.

– А кто за меня будет план выполнять? С меня на мороз никто не спишет, – это опять начальник.

– Тогда хоть на каменоломне работы в эти дни отмените. У нас за сотню человек сильно простуженных, а вы больше десяти освобождений в день не разрешаете выдавать.

– Здесь не санаторий, профессор! На каменоломне завтра поставят будку с железной печью. А освобождений прибавьте ещё человек на пять. Не больше! Вы хотите лагерь превратить в лазарет. Не выйдет! Я лично проверять буду… Идите и выполняйте моё распоряжение, а не то весь ваш медперсонал на каменоломню отправлю».

Террор в СССР. Рецепт выживания в «особом лагере». «Превращение заключённого в бессловное животное»

Лев Гумилев

Однажды, через несколько месяцев каторги, Гумилев по дороге на объект потерял сознание. Врачи его спасли, но признали инвалидом. Тем не менее, он продолжил работать на стройке – там лучше кормили. Его назначили учетчиком. И хотя ему не было ещё и 40, выглядел сын Анны Ахматовой и Николая Гумилева как старик. «Я увидел согбенную фигуру заросшего бородой старика, поддерживавшего огонь в печке. Это был Лев Николаевич Гумилев. «Старику» в тот год исполнилось 38 лет», – писал Лев Воскресенский. Заключённые стали звать его Батя. Он не менее девяти раз лежал в больнице, перенес две операции.

Гумилев, прежде не любивший жаловаться, писал Ахматовой: «Здоровье моё ухудшается очень медленно, и, видимо, лето я смогу просуществовать, хотя, кажется, незачем. Я примирился с судьбой и надеюсь, что долго не протяну, т. к. норму на земляных работах я выполнить не в силах и воли к жизни у меня нет».

«Жаловаться некому. Правды не добьешься»

Те, кому довелось побывать в исправительно-трудовых лагерях, считали их курортом по сравнению с каторжными спецлагерями. Летнюю форму заключённые получали только в мае. Снимать ватные куртки с номерами или штаны, оставаясь в подштанниках, запрещалось. Зимняя одежда выдавалась не раньше 15 ноября, а морозы подчас начинались с конца сентября.

«Стояла лютая зима. Одеты мы были легко, поэтому от холода зуб на зуб не попадал, руки и ноги коченели…. Кто был в валенках, ватниках и шапках-ушанках, чувствовали себя работоспособными, остальные – в шляпах, ботинках, осенних пальто – в –35 ощущали себя беспомощными. …Мороз свирепствовал. Подъём в 6 утра, в 7 начиналось движение на работу. Снег в поле глубокий, передвигаться очень тяжело, ноги проваливались. Нередко кто-то падал. Тащил остальных за собой, конвой нервничал, открывал предупредительный огонь, овчарки, громко лая, нападали на упавших, лишь толстые ватники спасали от укусов. После двухчасового медленного движения в глубоком снегу подходим к строительной площадке, оцепленной колючей проволокой, с пулеметными вышками. Здесь предстояло построить крупное промышленное предприятие. А пока – расчистка и уборка снега, рытье в мерзлом грунте глубоких котлованов под фундамент», – писал в своих воспоминаниях экс-министр морского флота СССР Александр Афанасьев (книга «На гребне волны и в пучине сталинизма»).

Афанасьев стал жертвой послевоенной кампании по выявлению в СССР высокопоставленных иностранных шпионов. Ему предъявили обвинение в «бытовом разложении в период пребывания за границей, принадлежности к троцкистско-зиновьевской оппозиции, шпионаже, вредительстве во время закупки иностранных судов и во время работы в комиссии по разделу германского флота». 26 апреля Афанасьев был арестован и заключён в Лефортовскую тюрьму.

В своих жалобах он писал: «Когда я заявил, что преступных связей не имел и сознательных преступлений не делал, что у меня были ошибки, но Родине я не изменял, Абакумов мне ответил, что я не выдержу всех испытаний, мне сломают кости, будут бить без конца, пока не издохну, но я повторял, что не виноват… Меня лишили сна. Около 20 суток я не спал, причём допрос происходил круглосуточно. В комнате допросов стояла чистая кровать, которая до боли раздражала. Я заявил следователю Комарову и Абакумову, что они искусственно создают врагов, забыли историю партии, уроки Ягоды, ежовщину, за что был бит и отправлен в холодный карцер на 15 суток (дважды). Наконец, я был сломлен, понял, что организм больше не выдержит, и, чтобы сохранить жизнь, начал давать показания, положительные факты своей деятельности извращать в отрицательные и преступные. Под диктовку следователя я подписал заявление на имя т. Сталина о своей виновности, причём текст заявления был уже ранее отпечатан и согласован с руководством МГБ«.

В 1949 года Александр Афанасьев был осужден Особым совещанием при МГБ СССР к 20 годам каторжных работ без связи с внешним миром. В Кузбасс его этапировали из Лефортова, где он провел практически три с половиной года. О своём приговоре бывший министр узнал лишь в Камышлаге. В лагере он стал номером 42.

«Колючая проволока в три ряда, пулемётные вышки, между ними бегают овчарки. У ворот – солдаты с пулеметами. Стояла лютая зима. Одеты мы были легко, поэтому от холода зуб на зуб не попадал, руки и ноги коченели. До въезда в зону оцепления нас пересчитали прямо в автомашинах, затем повезли к баракам. Бараки деревянные, одноэтажные, выбитые окна заделаны фанерой. Прежде чем вести в барак, устроили перекличку. Комендант лагеря, принимая заключённых, брал дело, называл номер и срок отбывания. Внезапно я услыхал: «42-й, двадцать лет каторжных работ без связи с внешним миром». Так я впервые узнал о «приговоре». Все в глазах поплыло. Жаловаться некому. Правды не добьешься», – так вспоминал позже те дни Александр Афанасьев.


Источник: “http://fbi.media/террор-в-ссср-рецепт-выживания-в-особ/”